Воспоминания ветерана ВОВ об освобождении ветковщины (часть 3)

красулин5Ровно в 9 часов над малой землёй, над нашими головами зашуршало, как при ветре шуршат листья осиновой рощи. Это залп катюш — сигнал к началу артподготовки. В то же мгновение на той стороне реки, за сосновым бором, почему-то высоко, как в небе, грохнули десятки 122-миллиметровых гаубиц. Резко, оглушительно, с треском ударили 76-миллиметровые ЗИСы. Якимейко отдал команду на ведение беглого огня. В следующее мгновение выстрелы орудий слились в одну мощную канонаду. Запрыгали, заплясали над окопами врага огненные жёлто-чёрные лохматые фонтаны. Руки и ноги у Якименко дрожат. Хоть и не впервые, а дрожь не унять, но мысль ясная. Он хорошо знал поставленную перед батареей задачу: в первый период ударить по окопам, а как только начнут рваться немецкие мины, подавить огонь миномётной батареи, место нахождения которой он знал. Во второй период — снова по окопам, а перед атакой — по проволочным заграждениям, чтобы взрывами мин наделать проходов, затем уничтожать огневые точки противника. В грохоте канонады Якименко не различает звуки залпов своей батареи, как не различает и взрывы своих мин — там, как будто в огромном котле, кипит красно-жёлто-чёрная вода. Заглушив вой канонады, с треском разорвались снаряды врага. Якименко видно, как тяжёлые снаряды кромсают наш высокий восточный песчаный берег реки. Враг предполагал, что там находятся наблюдательные пункты — глаза и воля действующих в бою сил. Вблизи от наблюдательного пункта Якименко и по всему лугу начали взметаться чёрно-жёлтые фонтаны. А передовые наши окопы буквально застелили чёрным дымом взрывы мин. Опёршись локтями на бруствер, Якименко в бинокль наблюдал поле боя. С помощью верёвочки телефонная трубка удерживалась около его уха. Он понял, что фашисты до начала атаки хотят вывести из строя как можно больше пехоты. Быстрее. По батарее… И он отдал команду на ведение беглого огня.

Периодически в связь батареи включается связь полка, и тогда Якименко слышит о действиях всех участвующих в бою подразделений. 70-й — это командир 1-го батальона, истошно кричит:

— Задавите миномёты! Несу потери! И тут же голос подполковника Емеца:

— 30-й, — это он, Якименко, — почему стреляют миномёты? Подавить немедленно!

— 25-й, — это командир полковой батареи 76-миллиметровых пушек капитан Будась, — перенести огонь на миномётные батареи!

В трубке щёлкнуло, гомон команд смолк.

— 52-й, — это командир 790-го артполка, — ударьте из всех труб по миномётным и артиллерийским батареям! — Якименко узнал голос командира дивизии генерал-майора Мохина.

Не снижая мощи, гудит канонада нашей артиллерии. Заметно уменьшилось количество взрывов в боевых порядках пехоты. Из передовых наших траншей по всей их длине в воздух взвились красные ракеты — сигнал к началу атаки. Из земли вышла пехота. Полусогнувшись, с автоматами и винтовками наперевес воины пошли вперёд. И в то же мгновение из окопов врага потянулись к ним десятки огненных нитей — длинных пулемётных очередей с трассирующими пулями. Концы этих нитей, достигнув цепи наступающих, гаснут, разбиваются брызгами искр. Теперь окрестность огласилась писком, визгом, хохотом и ржанием рикошетивших от земли пуль. Падают солдаты. Многие падают. Остальные бегут.

Всё быстрее и быстрее шаг. Ожил дзот. Из-под невысокого тёмного бугра тянется нить пулемётной очереди. Якименко командует:

— Цель номер три, веер сосредоточенный, фугасной залпом — огонь!

Три раза вздымались высокие тонкие столбы земли и дыма от разрыва фугасных мин, а дзот оставался цел. Четвёртым залпом, прямым попаданием дзот был уничтожен, и пулемёт перестал стрелять. Из трубки Якименко услышал, как генерал Мохин приказал: «Всем огневым средствам сосредоточить огонь по окопам противника». Несмотря на то что по всей длине немецких окопов полыхали взрывы наших снарядов и мин, пулемётно-автоматный огонь противника был довольно плотный. Чаще затявкали взрывы мин, огонь тяжёлых батарей также был перенесён по наступающей пехоте. Ряды наступающих поредели. Идти дальше навстречу такому сильному огню было нельзя. И пехота залегла. Из телефонной трубки Якименко слышал гвалт команд, просьб, выкриков: «Задавите передо мной пулемёты!», «Не могу продвигаться из-за сильного пулемётного огня!». Оттуда, где залегла пехота, в сторону немецких окопов, описывая низкие дуги, полетели красные ракеты — это пехота указывала артиллеристам огневые точки противника. Снова усилился огонь нашей артиллерии. Мощно ударил залп катюш.

Якименко перенёс огонь по другому дзоту и шестым залпом разрушил его. Направив бинокль туда, где залегла пехота, Якименко увидел, что наступающие ползут. Пора. Он перенёс огонь по проволочному заграждению. Человек тридцать-сорок пехотинцев поднялись и бросились через проходы, но упали: или сражённые пулями, или залегли. Наступление захлёбывалось.

Новый грохот потряс землю — откуда-то из укрытия вышли наши два танка. Маневрируя, они двигались в сторону немецких траншей. Радостью и отвагой наполнилась душа Якименко. Но в то же мгновение мозг прострелила другая мысль: нежелательное соседство. Сейчас по танкам будет сосредоточен огонь всей артиллерии, а это значит, что попадёт и ему. И точно. Воздух разрезал свист десятков снарядов, которые начали рваться около танков и КП Якименко. Он упал на дно окопа. Маковкин, Васильев и Лошкарев распластались рядом. Короткий, режущий ухо свист, затем сильный удар, как удар большой кувалды, в землю, затем больно ударяющий по ушам взрыв. Недолёт. Перелёт. Два взрыва перед бруствером. Новый свист. Новые удары кувалды. Короткий свист. Удар. Взрыв. Около лица Якименко в стенке окопчика образовалась дыра. Из неё потянулась струйка дыма. Он засунул палец в дырку — осколка не достал. Перестали рваться снаряды. Чёрный дым повис над землёй. Через него видно багровое солнце.

Сколько времени? 13 часов 30 минут. Значит, бой длится уже 4 часа 30 минут. Слегка тошнит. Кружится голова. А в голове Якименко одна сверлящая мозг и душу мысль: пропала атака, всё напрасно — и жертвы, и боеприпасы. Однако за дело. Снова телефонная трубка у уха, бинокль в руках. Танков нет. Видимо, ушли в укрытие. Тявкают около залёгшей пехоты мины, рвутся снаряды. Лежит пехота. А значит, и несёт потери. И чем дольше она пролежит, тем больше будет потерь. Из трубки Якименко услышал, как генерал Мохин раздражённым голосом кричал на командира нашего полка: «Приказываю поднять пехоту!» Ох, нелегко поднять в атаку пехоту! Бежавший в атаку солдат видел, как слева, справа и впереди него падали его товарищи. Он видел, как поредели ряды пехотинцев. Им овладел страх. Он парализовал его. Солдат уткнулся головой в ямку, за бугорок, в воронку. Он ничего не видит. Он только слышит, как над ним витает смерть — пищит, свистит, шипит. Он встанет. И пойдёт вперёд. Исполнит свой солдатский долг. Испытает свою солдатскую долю. Если услышит призывный боевой клич: «За Родину! За Сталина!» Но кто издаст тот боевой клич? Издаст такой боевой клич человек, сильный телом и духом. Он, этот человек, вскипит яростью и великой ненавистью к врагу. Он не будет ждать, в какую часть тела вонзится смерть. Он просто не будет ощущать своего тела. Он будет видеть вражеские окопы и в них серые, мышиного цвета, существа. Прокричит дико, во всё горло: «За мной!» — достигнет вражеских окопов, бросится на серое существо. Не из автомата он его убьёт. Он за горло будет его душить. А потом уж всадит ему в живот нож. Оглянется, товарища его малосильного душит за горло фашист. Всадит ему между лопаток нож, с трудом его вырвет назад. Ну, ещё кто? Полоснёт очередью по убегающим фашистам. Кончились патроны в автомате — хрястнет прикладом по голове фашиста, отлетит в сторону обломившийся приклад. Гранаты выхватывает. А клич его поднял живых. Идёт в окопах рукопашная схватка. Заполняются вражеские окопы нашими солдатами. Бегут, кому удаётся, враги. Или будет курить долго, молча тот человек после той ярости, или будет лежать, истекая кровью от пулевой или ножевой раны.

Командир полка приказал командиру батальона Костину:

— Поднять пехоту в атаку.

Костин послал старшего адъютанта батальона в боевые порядки пехоты с задачей поднять пехоту в атаку. Лейтенант перебежками и ползком достиг боевых порядков пехоты, поднялся во весь рост, взмахнул правой рукой с пистолетом и упал, сражённый пулей.

В телефонной трубке гвалт команд. Генерал Мохин раздражённым голосом отдал приказ командиру нашего полка:

— Любым способом поднять пехоту в атаку! — И тут же в трубке щёлкнуло и всё смолкло. На линии порыв.

— Маковкин, Васильев! На порыв! Сам побежал на НП командира полка.

— В чём дело, Якименко? — спросил подполковник Емец.

— Обрыв на линии, товарищ подполковник. Разрешите пользоваться вашей связью.

— Эх, артиллеристы, артиллеристы! Плохо стреляете! Сколько огня у противника не подавлено! — сказал он как будто сквозь слёзы, а сам ищет глазами кого-то среди расположившихся в окопе связистов и разведчиков. Не сказал, выдавил: — Старший лейтенант Серов, приказываю поднять в атаку пехоту!

Серов — его адъютант. Любимец. Другого выхода подполковник не нашёл.

— Есть поднять пехоту в атаку! — ответил Серов. Он быстро снял шинель, взял у одного из разведчиков автомат, у другого вынул из автомата диск и засунул его за пазуху, за пояс засунул три гранаты. — Разрешите идти, товарищ подполковник?

— Идите.

Серов побежал по ходу сообщения в сторону кипящего разрывами ада. Якименко трижды отдавал команду на ведение огня по окопам врага. Вскоре прибежал Маковкин и сообщил, что связь восстановлена. Из своего окопа Якименко видел, как из передовой траншеи вывалился человек. Некоторое время его не было видно, а потом видно снова. Он зигзагами бежал вперёд, падал, полз, снова вскакивал и бежал. В телефонной трубке сплошной гвалт: «Бежит! Жив!» И вдруг: «Из-под танка стреляет пулемет!» Якименко направил на танк бинокль, — точно, из-под танка тянулась красная нить.

При очередной перебежке Серов остановился, согнулся, потом выпрямился во весь рост и неловко упал вперёд. Как будто мстя за эту наступившую у многих на глазах смерть, яростно начала бить по окопам врага наша артиллерия. Якименко не видел до этого: на бугре, метрах в тридцати справа, у 45-миллиметровой пушки, передвигаясь на коленках, копошатся четверо солдат. Они, упёршись плечами в колёса и станины, поворачивали пушку. Но вот она дёрнулась, ствол пыхнул дымком. Над землёй низко понёсся в сторону танка красный шарик. Всё ближе, ближе, брызнул землёй и дымком, пропал. Недолёт. А пушка трассой. Теперь он исчез, брызнув искрами, под гусеницей танка. Ещё три раза выстрелила пушка, и три шарика, догоняя один другого, блеснули огнём под гусеницами танка. Пулемёт больше не стрелял. Из укрытий снова вышли два наших танка и, маневрируя, открыли огонь из пушек. В трубке снова гомон: «Из-под стога бьёт пулемёт!» Якименко прикинул доворот, глаз намётан, отдал команду:

— Десять мин, беглый огонь!

Он понимал, что много мин выпускает, но нужно задавить пулемёт немедленно. Тут не до правил стрельбы.

Вихрь взрывов разметал все три стога, один загорелся. Пулемёт замолк.

В пехоте встал человек. Видно было, как он высоко над головой поднял автомат. Как крыло птицы, взметнулась его правая пола шинели. Затем, взяв автомат к груди, пошёл. Прямо, не сгибаясь, навстречу всем смертям. Из земли появились ещё двое, ещё тридцать, сто или более, бегут, не сгибаясь, за первым. Вот первый уже на бруствере. Пляшет огонёк у конца его автомата. Исчез, упал, сражённый, или прыгнул в траншею. Всё больше и больше наступающих перепрыгивают бруствер и исчезают в траншее. Там теперь окопный бой, рукопашный.

Смолкла артиллерия врага. Драпают. Редкими залпами стреляли наши дальнобойные батареи куда-то по тылам противника. Якименко отдал приказ батарее переправляться через реку, назначил место встречи, вышел из окопа. Ожил луг: из земли вышли люди, откуда-то из укрытия парные конные упряжки на галопах подъехали к пушкам, подцепили их и погнали вперёд. Связисты одни сматывают телефонные провода, другие тянут вперёд; наехало много подвод, с носилками побежали санитары. Якименко с Лошкаревым пошли вперёд. Окопы, окопы, ходы сообщения, воронки. Убитые, раненые — много их. Санитары поднимали раненых, клали их на носилки, несли к подводам. Иные просили: «Братцы, потише!» Иные злобно ругались: «Гады, тише!» Иные умоляли: «Братцы, добейте!» Но санитары работали молча, как глухие и немые.

День подходил к концу. Батарея приехала к назначенному пункту, когда было уже темно: велика была очередь на переправе. Стало известно, что в атаку поднял пехоту наш Володя Радюкин. Якименко пытался его разыскать, чтобы, упросив командира полка, вернуть его в батарею. Но он, раненный, был отправлен в тыл.

За день боя были захвачены две линии обороны противника: рубеж, проходивший по деревне Юрковичи, и возвышенные поля-высоты южнее Юрковичей. Батарея заняла огневую позицию в поле, в оставленном фашистами окопе. Батарейцы лишь расширили в них площадки для миномётов. Возвратились из разведки разведчики Михаил Кожевников и Алексей Косицын. Они доложили о позициях, занятых фашистами для обороны, о рубеже наших стрелковых батальонов. Комбат приказал мне идти на наблюдательный пункт. Я, Кожевников и Косицын пошли вперёд. Мы шли по изрытому воронками полю. Вот она — огневая позиция немецкой миномётной батареи. Земля в клочья изорвана взрывами снарядов и мин. Уцелел один блиндаж. Я спустился, посветил фонарём. Около двадцати солдат-пехотинцев спали вповалку мёртвым сном. «Какая беспечность, — подумал я, — нет часового». Пошли дальше. Вот огневая позиция артиллерийской батареи. Нас окрикнул часовой. Мы назвали пропуск, подошли.

Просторный, с высоким бугром накатов блиндаж занял командир 1-го стрелкового батальона капитан Костин. Положив руки на снарядный ящик, а на них голову, он спал. Около головы горела сделанная из консервной банки коптилка. Около него на полу спало мертвецким сном с полсотни солдат. Перешагивая через спящих, а то и наступая на спины, я подошёл к Костину и попытался его разбудить. Но сколько я ни тряс его за плечи, он не проснулся. Рядом с этим блиндажом оказался второй блиндаж, маленький, с одним накатом. Я решил занять этот блиндаж. Но у него дверь на запад. Снаряд может залететь через дверь в блиндаж. Я, Кожевников и Косицын принялись за работу: найденными на земле концами бревён и землёй завалили входное отверстие двери и прорыли дверь с противоположной стороны. Протянувшие связь связисты Цыганов и Озеров также включились в работу. В окрестностях ни выстрела — стороны охраняют свои позиции секретами и боевыми охранениями.

Светало. На землю опустился густой туман. Ожил блиндаж комбата Костина: связисты протянули связь, связные снуют туда-сюда. По поверхности земли ходят солдаты, кто кричит: «Вторая рота!», кто: «Первая рота!» — ищут своих. Всё жиже и жиже туман. По брустверу перед нашим блиндажом шёл солдат и кричал, повторяя: «Третья рота!» Мелькнула огненная змейка, и солдат, дико закричав, упал за бруствер. В следующее мгновение трассирующая пуля пролетела над моей головой, и у входа в блиндаж Костина упал солдат. Стрелял снайпер. Вскоре совсем исчез туман. Перед нами, на возвышенности поля, метрах в четырёхстах, мы увидели вражеские окопы. А мы, находясь в низине, были у немцев как на ладони. Ночью нельзя было разглядеть, и по карте ничего нельзя было определить.

Мы оказались в бедственном положении. Около девяти часов снова началось наше наступление. Жидко ударила наша артиллерия — то ли не успели батареи переправиться через реку, то ли они не были приведены в боевую готовность. Вышла из оставленных фашистами оков редкая цепь пехоты. Враг засел в заранее подготовленную линию обороны и легко отбил нашу атаку. Вернулись в окопы, ползком, немногие пехотинцы. Теперь фашисты повели обстрел окопов брезантными и шрапнельными снарядами. Они рвались в пятидесяти-шестидесяти метрах над землёй, шрапнель и осколки доставали своих жертв и в окопах. Полк понёс урон в живой силе и прекратил наступательные действия. Но ненадолго.

12 ноября дивизия всеми тремя полками повела наступление на населённый пункт Шерстин, что севернее на 3-4 километра деревни Юрковичи. На четвёртый день наступательных боёв противнику был навязан рукопашный бой в траншеях и на улицах Шерстина, и к концу дня 15 ноября Шерстин был занят. Противник предпринял мощные контратаки при массированных артналётах и налётах авиации, но не имел успеха и в ночь на 25 ноября начал отступать на северо-запад. Выпал снег на подмороженную землю, приличный слой. Армия перешла на зимнюю форму одежды. Воины сдали летнюю обувь, получили валенки, ватные брюки, телогрейки. Но через два дня сильной оттепелью снег согнало. Не простое дело вернуть армии летнюю обувь. И воинам пришлось теперь по грязи и лужам шлёпать в валенках. Преследуя врага, полк по бездорожью совершил пятидесятикилометровый марш и к исходу дня 4 декабря вышел на рубеж Рассвет-Денисковичи. Далее за ними на карте обозначена синяя полоса — река Днепр. Атакой с марша сбить противника с занимаемых им позиций полку не удалось.

Было утро. Батарея, заняв огневую позицию в поле, готовилась к бою. Из тыла в сторону передовой ехала вереница легковых автомобилей. Они остановились за высоким бугром. От того бугра полем к нашей батарее рассредоточено, с большими интервалами, шли военные. Первым шёл высокий, красивый, одетый в куртку с жёлтым мехом генерал. Бобарыко скомандовал:

— Батарея, смирно! — Доложил по-уставному: — Батарея 120-миллиметровых миномётов 918-го стрелкового полка 250-й стрелковой дивизии готовится к бою!

Генерал громко произнёс:

— Здравствуйте, товарищи миномётчики! — Спросил у Бобарыко о наличии на огневой боеприпасов, о настроении батарейцев, пожал Бобарыко руку. — Желаю успехов, товарищи! — сказал генерал и пошёл дальше, в сторону деревни Денисковичи.

Следом прошли ещё пять генералов, затем шли полковники, подполковники. Шедшего в хвосте капитана я спросил, кто генерал, что прошёл первым.

— Ты что, не знаешь? Это же Рокоссовский.

Оставьте ответ

Ваш электронный адрес не будет опубликован.