Личные университеты Шапорова

О жизни детей войны в первые мирные годы

Василий Степанович Шапоров — лич­ность в Ветковском районе известная. За­служенный ветеран труда, десятилетиями возглавлявший одно из ведущих хозяйств региона — колхоз «Заря» (ныне входит в состав ОАО «Искра-Ветка»). Многократно отмечен благодарностями, почётными гра­мотами Верховного Совета БССР и СССР, награждён медалью «За доблестный труд». Человек, который действительно дал новую жизнь и облик деревне Пыхань. Крепкий хозяйственник, активист, неравнодушный человек. Про таких, как он, говорят — сам себя построил.

Но есть в жизни Василия Шапорова ещё одна незабываемая глава — он представи­тель поколения детей войны. Один из тех, кто «возрождался из пепла».

И сегодня наша беседа с Василием Сте­пановичем как раз об этом. О его личной, частной истории в первые мирные годы.

О пропавшем отце и родне

В доме Василия Шапорова висит портрет отца — молодого, бравого, в старой военной гимнастёрке. Всё, что сохранилось детям в память о Степане Герасимовиче. По офи­циальным сведениям, Шапоров-отец про­пал без вести. Где и когда — доподлинно не известно.

— Как в первые дни войны ушёл, так и не вернулся. Ничего не знаем. Когда-то мне, ещё ребёнку, рассказывали мужики, кото­рые вместе с ним служили, что он где-то в Могилёве, на Днепре, погиб в 1941 году. Эта армейская фотография сделана ещё до войны, в 30-е годы. После службы в армии он вернулся домой, в Присно, женился. В 1939 году я родился — старший ребёнок в семье. Ещё у меня были младшие брат и сестра. Отец работал в колхозе и сам был из креп­кой большой семьи. Четверо братьев. Все ушли на войну. Дядька Андрей был офице­ром. Тоже не вернулся.

И дядька Иван не вернулся. И его сыновья — тоже. Только школу успели закончить. На войну пошли, так и не пришли. Матери моей, как жене пропавшего без вести, пенсию не платили. Мы жили в Присно, откуда и были родом мои родители. Там до сих пор стоит старая хата дедова. Голодали, недоедали. Навер­ное, от этого моя сестра младшая умерла вскоре после войны — из-за расширения сердца, печени. Не углядели, поздно обна­ружили болезнь. От слабости сестра, тре­тьеклассница, перестала школу посещать. На что наша фельдшер ругалась, говорила: «Что ж ты, ленивка, в школу не хочешь хо­дить?» Ну потом в Ветке при обследовании диагностировали, в Костюковку в больницу возили.

Как наступило мирное время

— Перед освобождением Ветки — это в конце августа 1943 года — немцы погнали нас из деревни в сторону Довской трас­сы. Мы едва успели зерновые убрать да обмолотить. Ехали в Поповку, Михалёвку. Ночевали на болоте, помню, костры жгли. Не только приснянские, но и Шерстин. В общем, кого куда. Потом днём возле Рас­светной дорогу переехали. Прибыли на ме­сто. Ну и там около двух месяцев провели: сентябрь, октябрь. Пока Присно не освобо­дили наши.

Жили у местных жителей — дали нам воз­можность приютиться. Поначалу ещё лето было. Так мы и на сеновале ночевали. Ведь и корову с собой привели.

Помню, когда наши земли освободили, вернулись в Присно ночью. Долго ехали, прибыли к школе. Лежал я где-то в передке на возу. И все наши пожитки корова везла — запрягли её в повозку. С нами ещё вось­мидесятилетний дедушка был. Задуматься — примерно как я сейчас. Он женился в 40 лет. Шестеро детей у него было. Моя мама из них самая младшая.

Вернулись, а есть нечего. Зерно, кото­рое молотили и закопали в хате, мародёры повыдирали. И не только у нас — почти у всех. Хорошо, что осень и зима в тот год были такие же, как современные. И картош­ка не копанной на полях осталась. Конечно, подмёрзла, но в основном сверху. А в земле ещё ничего так была. В хату мать внесёт корзины — сколько накопает, высыпает на пол, а картошка «поплыла»… Сладкую под­мороженную ели, а ту, которая нормальная, на семена оставляли. Вот так и перезимо­вали. Не было ещё ни хлеба, ни мяса, ни соли.

фото из открытых источников

На лихих дорогах

Чтобы купить соль, надо было идти в Ко­стюковку на рынок. А дорога только одна — через опасную бандитами Пыхань. Ни­как не обойти: и там болото, и там. А нам, приснянским и шерстинским, позарез надо было что-то продать — поскольку денег у нас никаких не было — чтобы привезти соль.

Ну а в Пыхани банды знали, что в выход­ные будут идти даниловцы, приснянцы. Пе­шими тогда ходили. И знали, как отбирать, как люди будут прятать товар. И отбирали всё, никого не жалея. Женщины куски мяса и сала под грудь прятали. Всё равно нахо­дили и забирали. Конечно, не каждый раз так бывало. Но продолжалось достаточно долго.

Но эти послевоенные банды уже были по­проще, не то что в 30-е годы. Тогда в Пыха­ни работала настоящая мобильная банда на конях, целый караван. Поймать их было не­возможно. Тогда же телефонов не было — в Гомель срочно не сообщишь. А потом кто докажет? Идёт облава из Гомеля милицио­неров, бандиты сразу же на Синий Остров скрываются. Там кругом непроходимые бо­лота были, драгва. Но банда туда тропы хо­рошо знала. Ушли, и вроде нет никого.

Я сам, ещё будучи пацаном, школьником из четвёртого класса, ходил в Костюковку. Получалось пешком в одну сторону киломе­тров 20. Не каждый день, конечно, — в суб­боту или воскресенье. Мы с братом тогда хлеб начали продавать и щавель в сезон. Другие жители носили на продажу яички, сметану, творог, молоко. Рынок назывался Барахолкой.

Зимой же мы с братом продавали сено. На санки грузили и — на рынок. Вечером на луг поедем — там «доборочек» остался, соберём. Может, раз в 2–3 месяца за зиму так возили.

А в Костюковке — рабочем посёлке — там кто купит? Вот и везёшь до Лопатино.

Об учёбе

С образованием у меня поначалу не за­ладилось. В Присно закончил 7 классов, но в первый год в школу не взяли. Поначалу в ней был детский дом.

В 7–8 классах закончил учёбу — в кол­хоз сразу пошёл работать. На волах сено возили, косили. Нам, пацанам, было по 14 лет. Для мужика существовала норма: ко­сить 40 соток в день. Мужики к 3–4 часам дня закончат, а мы косим допоздна, пока не добьём норму. Нам же нельзя отстать. Так вот и работали. Ну и все в основном на волах. Лошадей доверяли только старшим мужчинам.

Ещё будучи в школе, выходили на работу в колхоз. Пятый, шестой класс — сено сво­зили, бороновали на волах.

Когда я заканчивал 7-й класс, буквально в последний день занятий, у нас завалилась хата. Крыша «объехалась». Это же теперь покрывают шифером. А тогда — соломой. Крыша протекала, стропила сгнили. В тот момент в хате печка топилась. Так вместе с крышей и труба завалилась. Дым валит. Бегу со школы и думаю: в хате пожар. Она, правда, не загорелась — быстро потушили небольшое возгорание. Но с крышей надо было что-то делать. У меня оставался един­ственный дядя, который вернулся с войны, к тому же — плотник. Ну и председателя кол­хоза мать попросила к зиме сделать хату.

 Сделали к середине осени. Дядька активное участие принимал, колхоз с материалами помог. Я, конечно, вместе с дядей работал, ремонтировал. Ну и захватили осень — из- за ремонта крыши я пропустил начало за­нятий в школе. Потом явился, а меня от­числили. Потому что был не аттестован за первую четверть.

Ну, думаю: пойду работать. Прямо по по­говорке, которую любила повторять наша учительница: слава богу, ещё волы в кол­хозе не подохли. И действительно, пошёл работать в кол­хоз — на волах.

Образование продолжил уже позже — в 1958 году отправили меня учиться в ремес­ленное училище, в Костюковку, на тракто­риста. Полувоенное закрытое учреждение. С утренней поверкой, строем, вечером с проверкой. Так мы отучились год. Потом три года обязательной отработки — и надо в армию идти. Про мою службу в армии — отдельная история.

Мирные развлечения

Как мы проводили в те времена свой до­суг? Это теперь — кино, телевизор, радио. А в те времена отработали и — «на площад­ки». С танцами и музыкой.

На каждой улице свой гармонист. В каж­дой деревне был свой праздник, на который мы собирались всей округой. Пречистая была в Шерстине. А у нас в Присно — вес­ной и осенью. А это — три дня гульня, пьян­ки, драки. Причём драки на каждой улице свои, на каждой свой заводатор и у каждого своё прозвище: Чапаев, Киров, Сталин, Во­рошилов. Даже Троцкий был. Это значит, что на этой улице он главный.

Что за личности носили такие прозвища? Хорошие мужики, молодые, крепкие хлопцы.

Да, имели авторитет, и их все уважали, боялись.

Задерётся улица с улицей — бьются сна­чала вожаки. Видят, что свой вожак поддаёт­ся — сразу клич: «Хлопцы, Кирова бьют!» И вся улица бежит спасать. Такое было.

На какой-то праздник шерстинские идут гулять к нам, в Присно, на Крещение — в Однополье, на Новый год — в Борщенки. До обеда нормально гуляют. Дело молодое, горячее — побились. Приснянцы гонят шер­стинцев до Шерстина. Там уже шерстинцы в силе прибавили — приснянцев гонят. И так раза два-три за день. Клуба в то время ещё не было.

А потом всё стало меняться. Церковь, разобранную ещё до войны, восстановили и сделали клуб. В ней сначала даже полов не было. Кинофильмы стали показывать. Нача­лась цивилизация, комсомольская органи­зация организовалась. И жизнь постепенно вошла в более мирное русло.

Ирина ТАКОЕВА