Зеленые яблоки

vetkovski raion frontovikВоспоминания детства самые сильные. Может быть, это происходит потому, что в этом возрасте, познавая с открытой душой окружающий мир, человек способен искренне, без фальши удивляться и сопереживать, придавая событиям чувственную окраску. Они зачастую приходят и уходят нежданно, подобно ветру, который вдруг зашумит в верхушках деревьев и также внезапно стихнет, растворившись в тёплом весеннем дне. Но след, когда-то оставленный ими в детской душе, очень часто сохраняется до самой старости в мельчайших подробностях и деталях.

Таким в моей памяти сохранился мой дед Сергей — партизан, фронтовик, настоящий кладезь народной мудрости и житейского опыта. До сих пор перед глазами стоит его загадочная улыбка, скрывающаяся под прокуренными пышными усами, хитроватый прищур добрых глаз, неспешная речь, щедро пересыпанная шутками и прибаутками, хрипловатый голос, который буквально завораживал с первых минут, когда он начинал рассказывать очередную историю, коих он знал бесчисленное множество и, конечно же, был самым непосредственным их участником. Помню, как мы, ребятня, разлёгшись перед завалинкой на охапках душистого сена, слушали его с открытым ртом, боясь пошевелиться, смеялись над комическими ситуациями, обязательно присутствующими в любой истории, и были околдованы его неспешной цветистой речью, заставляющей искренне переживать каждую драматическую ситуацию и с нетерпением ждать её благополучного разрешения. Одна из этих историй отпечаталась в моей памяти особенно ярко и я позволю себе с удовольствием поведать её читателям, в меру своих сил стараясь максимально приблизиться к авторской манере изложения.

«…Давно это, сынки, было, в сорок третьем. Я тогда  в партизанском отряде был, в разведке. Командир наш, «батька Степан» (так его мы промеж себя звали), любил во всём порядок, спуску никому не давал, поэтому дисциплина в отряде была строгой, без всяких там вольностей. Может, благодаря этому, много бойцов смогло свои жизни сохранить, не погибнуть по-глупому. Побаивались мы его, конечно, но ещё больше уважали, как, в самом деле, родного батьку. Хороший был человек, справедливый.

Однажды вызвал он меня к себе в землянку, а со мной ещё двух справных хлопцев, силой и умом не обиженных, и даёт нам такое задание: «Надо скрытно проникнуть в деревню и захватить в плен «языка», да желательно офицера. Очень важно нам, хлопцы, точно знать: что замышляет проклятая немчура и как с этим возможно бороться. Да сделайте всё по-тихому, без шума, иначе постреляют вас фрицы, как охотник куропаток, а вы мне живые нужны. Уразумели?» «Так точно, товарищ командир! — грянули мы хором. — Не сомневайтесь, сделаем всё тихо, комар носа не подточит!» Батька недовольно махнул рукой: «Ладно, идите. Хвалиться потом будете». Делать нечего — приказ есть приказ, его исполнять надо. Вышли мы из землянки и пошли готовиться в дорогу. Надо сказать, что дело было  в начале июля, темнело уже поздно, поэтому мы рассчитали время так, чтобы быть в деревне с наступлением темноты. Темнота — она партизану первый друг и помощник, чтоб вы знали.

Подползли мы, значит, к самой деревне скрытно, даже собак не потревожили. Кое-где в уцелевших хатах в окнах тускло мерцал слабый свет от керосинок и лишь в одной, стоящей на окраине деревни, окна были ярко освещены. Я шепнул своим напарникам: «Наверное, здесь немцы квартируют, смотрите — даже часового выставили». Действительно, перед крыльцом, зябко поёживаясь от ночной прохлады, топтался часовой с автоматом. Ко мне в голову пришла мысль, которой я шёпотом поделился с хлопцами: «Ты, Микола, проползи сейчас скрытно за сарай и попробуй немца чем-нибудь отвлечь, а потом мы с Василём тебе на подмогу подоспеем и скрутим «ганса» без шума, тихонько». Микола, кивнув головой, пополз за сарай, а мы, затаив дыхание, стали ждать его сигнала. Тут надобно отметить, что Микола был надёжным хлопцем, силу имел недюжинную и мог запросто в одиночку надавать тумаков целой компании. На этот счёт даже сам командир, бывало, говорил: «Бог хотел наделить здоровьем троих, да всё тебе одному, Николай, досталось!» А ещё умел он мастерски подражать голосам и повадкам любых птиц и животных: квохтал, как курицы, скулил жалобно, как собака, блеял, как коза, кукарекал, как петух — всё это у него получалось отлично, лучше всяких филармоний. Ну, это так, к слову, а тогда мы чутко вслушивались в темноту, боясь пропустить момент, когда надо было спешить на помощь Миколе. Вдруг мы услышали череду шумных хлопков, как будто бы курица хлопала себе по бокам крыльями. Немец, встрепенувшись, закинув автомат за плечи, поспешил за сарай в надежде поживиться дармовой курятиной или яйцами. Не успели мы подняться, как до наших ушей донёсся тупой звук удара, слабый вскрик — и вновь воцарилась тишина. Прибежав за сарай, мы увидели, как Микола с растерянным и виноватым видом стоит над лежащим немцем, нервно теребя в руках свою шапку: «Извиняйте, хлопцы, не рассчитал… Да и фриц какой-то хилый попался — я всего раз к нему легонько приложился, ей богу! В общем — «готов» он, не дышит уже… «Пошли дурака молиться — он и лоб расшибёт!» — в сердцах сказал Василь. Потом, повернувшись ко мне, спросил: «И что теперь делать будем?»

Вдруг скрипнула входная дверь и на крыльце показалась хозяйка с ведром. Она спустилась с крыльца и направилась в сарай. «Эй, молодичка! — тихо окликнул я её — Не бойся, подойди к нам. Свои мы». Девка, как видно, была не из робкого десятка, будто бы и не испугалась совсем. Подойдя к нам и увидев неподвижно лежащего немца, запричитала: «Что ж вы, ироды, наделали? Теперь спалит немец хату да и меня не пощадит!» Я, как мог, успокоил её: «Разберёмся с тобой опосля. Лучше скажи — в хате ещё немцы есть?» «Двое, один из них, видать, офицер. Самогоночку хлещет, скотина!» У меня созрел сразу дальнейший план действий: «Значит, хлопцы, делаем так: заскакиваем в хату, я разбираюсь с офицером, а вы вдвоём «пакуете» второго. Да смотрите, чтоб всё тихо было — лишний шум нам ни к чему! Понятно?»  Хлопцы кивнули головами. Оставив на улице молодую хозяйку, мы осторожно пробрались в сени и я, изготовившись, резко рванул на себя дверь в хату. С криками «Хэнде хох!» мы влетели в горницу. Там за столом в миске с квашеной капустой спал полный унтер-офицер. Скрутить его мне не составило особого труда, а ведро холодной воды и кляп, засунутый в рот, быстро привели его в чувство. В пылу азарта я как-то забыл о втором немце, а может, был просто уверен, что мои ребята не подкачают. Закончив со своим немцем, я обернулся назад и… от неожиданности даже присел на табуретку. Представьте картину: в углу у порога с выпученными глазами, с гримасой страдания, боли и страха на лице второй немец сидел… на ведре, со спущенными штанами, а над ним стояли растерянные хлопцы. Мне сразу стало всё понятно: наелся с жадности фриц неспелых зелёных яблок, вот и «пронесло» его по полной программе! Периодически, усиливаемый стенками ведра, под ним раздавался шум льющейся жидкости и немец, хватаясь за живот, тихо стонал от боли. Мне почему-то стало его жалко: чёрт с ним, хлопцы, пусть сдыхает тут на ведре! Будет знать, как жрать наше на дармовщину! Берите моего фрица под мышки и пошли домой! И тут в дверях показалась хозяйка: «А мне что делать, хлопцы?» Я спросил её: «Дети у тебя есть?» Она отвечала: «Нет, не успела ещё. Ждала из армии жениха, а тут война. Погиб он в Бресте на границе…» — «Тогда так: пойдёшь с нами в лес к партизанам. Всё равно тебе тут жизни не дадут. Собирайся по-быстрому, через полчаса встречаемся за деревней на опушке леса». Девка, кивнув головой, начала суетливо складывать в узел свои нехитрые пожитки. А немец, уразумев, что его оставят в живых, со слезами повторял как заведённый: «данке», «данке, камрад», «Гитлер капут»…

Подхватив на руки офицера, мы направились к лесу, а потом вместе всей компанией двинулись в наш партизанский лагерь. По дороге Микола всё никак не мог успокоиться: «Это ж надо — врага пожалел! А они нас жалеют? Истреблять их всех надо, как вонючих собак!» Василь, не без доли юмора, его успокаивал: «Да он и сам сдохнет, без нашей помощи. Представляешь, Микола, что его невесте в Германии придёт  похоронка — умер от поноса! А с собой его нам никак нельзя было брать — немцы по запаху могли бы в два счёта вычислить нашу базу!» В конце концов успокоить Миколу смог аргумент, что он и сам сегодня напортачил немало.

В общем, сынки, задание мы выполнили. Пленный офицер важной птицей оказался, на допросе дал очень ценные сведения. Его потом самолётом в Москву отправили, а командир нас представил к наградам. А что касается хозяйки, то мы с ней прямо в отряде поженились — очень уж понравилась мне эта бесстрашная дивчина. Сам командир нас благословил. Она и есть твоя бабушка».

Мне помнится, я спросил тогда: «А что же тот немец?» Дед, пыхнув самокруткой, ответил: «А немец тот нашу доброту не забыл, помогал нам, чем мог — патронами, бинтами, лекарствами, предупреждал об облавах карателей и много ещё чего полезного делал. И деревню ту не спалили — видно, тоже помог тот немец. Я так скажу: и среди них были нормальные люди, которых просто Гитлер заставил воевать с нами против их желания. «Вот такая, сынки мои, «тандэнция» — этим выражением дед всегда заканчивал любую историю…

Григорий КОЗЫРЕВ.

Р.S. Удивительно, но факт: человек, переживший самую кровопролитную в истории человечества войну, имеющий несколько тяжёлых ранений, не озлобился, не очерствел душой, а сумел сохранить доброту и гуманизм в своём сердце. И самое главное — веру в светлое будущее, за которое он боролся с ненавистным врагом. Об этом я, конечно же, думал не в детстве, когда с заворожённым взглядом слушал дедушкины истории, но они, несомненно, дали повод и толчок задуматься о том в зрелом возрасте и в очередной раз поразиться широте и богатству души нашего народа. Разве такой народ можно победить? НИКОГДА!

Оставьте ответ

Ваш электронный адрес не будет опубликован.