Ветка вольная

Имя русского писателя Валентина Саввича Пикуля хорошо известно любителям популярных исторических романов. За 40 лет литературной деятельности он создал 30 романов и повестей. В течение десяти лет (1961-1971) Валентин Пикуль писал свой роман “Слово и дело”. Роман состоит из двух книг: “Царица престрашного зраку” и “Мои любезные конфиденты”. События, описываемые в произведении, относятся ко времени дворцовых переворотов — периоду царствования императрицы Анны Иоанновны — и передают драматизм борьбы русских людей против могущественного фаворита царицы Бирона, а также против засилья иноземцев.

Последнее из изданий романа вышло в свет в 2007 году и попало в руки жителю Тюмени Михаилу Кирилловичу Беляцкому. Уроженец Ветковщины, он в далёкие 60-е покинул родной город, но до сих пор с особым трепетом относится ко всему, что связано с родиной. Потому заметив, что во второй книге романа есть несколько страниц, посвящённых Ветке, сделал их ксерокопию и отправил родным в Беларусь. Так с фрагментом романа ознакомились ветковчане Лилия Ивановна и Григорий Сергеевич Иваховы. Прочитали и принесли письмо в редакцию…

Давайте и мы познакомимся со взглядом писателя на нашу историю.

Ветка! Вот она, обитель беглых людей русских. На реке Сож, в поймах её и на островах, по берегам приятным, белеют мазанки слобод раскольничьих — Марьино, Луг Дубовый, Крупец, Грибовка, Тарасовка. Брызжет ярью малина над частоколами, несут детишки грибы из леса, над нехитрым мужицким счастьем стоят в карауле на крышах аисты польские… С тех пор, как Пётр I разгромил скиты Керженца, а Питирим нижегородский (этот волк в рясе) пожёг на кострах 122000 раскольников, — с тех вот пор и стала зарубежная Ветка райским местом для всех несчастных, воли ищущих. В лесах Черниговщины, совсем недалеко от Ветки (но уже в России), лежало грозное, тишайшее Стародубье — там тоже “гнёзда” были. А здесь, по реке Сож, словно город большой и вольный, цвела, шумела, пела, гуляла, сеяла, колосилась, жала, ела, пила и справляла свадьбы зарубежная непокорённая Русь!..

По всей стране вышел запрет от царицы, чтобы простые люди серебра монетного не имели. Ветка, напротив, имела серебра много. Епископа им своего захотелось. Серебро — в ход. Епифания Реуцкого, которого Феофан на Соловки ссылал, от солдат отбили, привезли на Ветку: священнодействуй! Земли в округе Ветки пану Халецкому принадлежали; пан на Ветку приедет — ему полный воз денег насыплют, за это пан своих смердов тиранит, а русских не тронет. Жизнь тут вольная: царя нет, пыток нет, поборов нет, — цветёт в зелени садов, хорошеет и богатеет зарубежная Русь… По утрам гудит колокол церкви, и храм этот — единый, где за Анну Иоанновну крестьяне не молятся, а на Синод палаческий отсюда харкают, как на падаль поганую…

Вот сюда-то, в этот мир, и попал гулящий Потап Сурядов.

До Ветки следуя, он сильно сомневался — не изгонят ли?

Мерещилось, будто его тут станут пытать о правилах веры: как крестишься — двупало или трёхперстно? Потапу всё равно было — хоть кулаком крестись. Боязно было поститься да молитвами себя утруждать, — за годы эти гулящие отвык Потап от набожности церковной.

Однако опасался зря. Живи, трудись, не обижай других и сам обижен не будешь. Не было тут постников да молитвенников. Беглые солдаты и матросы галерные, мужики вконец разорённые, люди фабричные, но больше всего — крепостных! И нигде Потап столько богохульства не наслушался, как здесь, на Ветке, особо в дни первые… Ходил по деревням ветковским какой-то старый бомбардир с ружьём ветхим за плечами.

— Люди! — взывал он. — Заходите прямо в меня, будто в храм святой… Вот престол храма! — ударял себя в грудь. — Вот врата царские! — и при этом рот разевал. — А вот и притворы служебные! — на уши свои показывал…

Всех таких, как Потап, “из Руси выбеглых”, собрали гуртом, и монашек весёлый, руками маша, командовал:

— Которые тута ещё не мазались, ходи за мной… Перемазаться греха нет! У нас, как и везде на Руси, молятся. Вот аллилуйя лишь сугубая, хождение посолонное, а заместо слова “благодатная” употреблять следует “образованная”. Мирро у нас своё, сами вдосталь наварили. Вот и пошли дружно — перемажем вас!

Кисточкой чиркнули Потапа по лбу, запахло гвоздикой и ладаном. Отшибли в сторону. За ним другой лоб подставил. Потом “перемазанных” отпустили на волю вольную, и тут каждый должен был соображать — как жить далее. Потап — по силе своей — в паромщики подался. Ветка очень большая, народ в ней никто не пересчитывал, но в иные времена, говорят, до 100000 скапливалось; на воде много деревень стоит, одному — туда, другому — сюда ехать, вот и крути громадным веслом с утра до ночи. Но еда была обильная, сон крепок и сладок в садах душистых, никто не гнался за тобой с воплем: “Карау-ул, держи яво!..” Чего же не жить?

Росла борода у Потапа — русая, с рыжинкой огненной, кольцами вилась. По ручьистым звонам, через тёмную глубину и русалочьи омуты, гонял он паром бревенчатый, ходуном ходило весло многопудовое, играла сила молодецкая. Иной раз так разгонял паром, что врезался он в берег с разлёту: падали бабы, просыпая ягоды из лукошек, визжали девки, а кони ставили уши в тонкую стрелку.

В садах берсень и вишенье поспевали. Иногда и грустно становилось. Отчего — сам не знал, но вспомнился тревожно край отчий. И здесь тополя да вязы над водой никли, и здесь курослеп жёлтый да щавель красненький, — а всё не то… Будто не хватало чего-то!.. Речь поляков начал понимать. Украинскую — тоже. И кричали петухи по утрам. Заливисто и бодряще, как кричали они на Руси.

— Ах ты жизнь моя! Не сходить ли мне на Русь в гости?

Но его строго предупредили:

— Того не смей. От нас едино лишь начётчики-грамотеи ходят, по Руси “гнёзда” вьют, они тропы заповедные знают. Тебя же ишо на Стародубье пымают. Есть там полковник такой — Афанасий Прокофьев Радищев, он людей толка нашего свирепым огнём палит. Серебро возами у нас вымогает. И ходить нельзя: вызнают что-либо — опять нам выгонка на Русь под ярмо станется…

Через поляков доходили до ветковцев слухи неясные. Говорили за верное, будто Миних уже отъехал на Украину, готовясь противу турка воинствовать. Армия же русская из Польши домой тронулась, а впереди себя гонит толпы беглецов русских. Всякого, кого увидят, обратно с собою уволакивают. Помещики же русские беглецов тех на границе ловят — кому какой достанется (тут уж не разбираются) — и опять в рабство вечное закабаляют…

Но пан Халецкий однажды приехал, утешал ветковцев:

— Не бойтесь, хлопы москальски! Миних покинул земли Речи Посполитой, а обратно не вернётся. Ваше государство иными заботами отягщено сейчас — поход на Крым готовят… Кинуло цвет в завязь — твёрдую, кислую. Старики сулили хороший урожай яблок и груш. Крепко спал Потап на сеновале, ноги и руки разбросав по травам благоуханным. Снился ему Колывань-городок, где на Виру он калачи покупал… потом с калачом в руках его пред полком явили. Костёр развели, и забили барабаны… Сам граф Дуглас схватил Потапа за ногу и потащил его к профосам, чтобы живьём его сварить в котле кипящем…

— Вставай, дурень! — сказали в ухо ему. — Выгонка учалась!

Вовсю стучали солдатские барабаны. Поздно было спасаться: три полка армейских, войско драгунское и казачье уже окружило слободы ветковские. Ветка горела, полыхали по берегам деревни. В огне корчились белые яблони, ревел в хлевах запертый скот, мчались через сады, ломая изгороди, длинногривые кони.

Выскочил Потап на улицу да — к реке. Тут его ружьём по голове так ладно пригладили, что он покатился… Мужиков вязали накрепко. Баб отгоняли в сторону. Детей по телегам кидали. Через всю слободу шла старуха и, приплясывая, творила злобное причитание:

Не сдавайтесь вы, мои светики,

Змию царскому — седмиглавому.

Вы бегите от него ещё далее —

Во горы высокие, во вертепы…

Тем и кончилась райская жизнь. Разлучив матерей с детьми, мужей от жён оторвав, гнали через рубеж, обратно в Россию, в рабство неизбытное… За ними догорала Ветка, ещё вчера отряхавшая белые цветы. Потап в страхе был: что отвечать допытчикам, ежели спросят — кто таков и откуда сам?

Всех паромщиков к труду приспособили. Должны были они церковь, на Ветке бывшую, за рубеж перетаскивать. На переправе же через Сож церковка опрокинулась — бревна её далеко уплыли. Решили хоть алтарь спасти. Артельно потащили на Русь алтарь, и Потап свирепо налегал на лямку. Гроза была ночью. Молния как фукнет с небес — будто, язва, из пушки прицелилась. От алтаря божиего — пырх! — одни головешки остались. Людей пожгло, Потапу бороду огнём опалило… Полковник Радищев разрешил ветковцам забрать с собою мощи нетленные от старцев святой жизни. Потап на себе тащил гроб старца какого-то Феодосия, а в гробу что-то подозрительно стукалось. Напрасно он мучался: когда на русской земле гроб открыли, там — никаких мощей, одни косточки.

Так-то вот приволоклись “выбеглые” в Стародубье. Афанасий Радищев тут объявил, что сидеть надо тихо. А подушный налог теперь, яко с отступников, будут с них двойной собирать. Годных же к службе воинской сейчас в рекруты запишут. Потап ног под собой не чуял — спасаться надо. Тут сбоку от него объявился человек незнаёмый, который совет дал:

— Вишь, вишь? — сказал, на Радищева указывая. — Вишь, как зоб у него распухает? Сейчас в гнев войдёт и льва библейского собой явит… Коли спасаться, так до города Глухова: тамо, слышал я от людей знающих, каждому даётся сразу по бабе, по шапке, по волу, по сабле и по жупану… Станешь казаком вольным!

И Потап бежал…

Оставьте ответ

Ваш электронный адрес не будет опубликован.