О ветковских «чабанах» и овцеводстве, раскрывшем чернобыльский статус деревни Новые Громыки, и о других событиях первых лет после Чернобыля — в нашем интервью с Леонидом Бураковым, в 1982–1990 годах занимавшим должность директора совхоза «Громыки».
Это было единственное в Ветковском районе хозяйство, специализирующееся на овцеводстве.
Красивые и привязывающие к себе места — светлые грибные леса, пойменные луга, река Беседь. В состав этого совхоза входили сельхозугодья деревень Новые Громыки, Глыбовка, Рудня Столбунская, Потёсы, Шейка и Куты. Большинство из них оказались в зоне отчуждения, попав под основной удар аварии в Ветковском районе. И сегодня, спустя 40 лет, дозиметры выдают в Новых Громыках впечатляющие цифры.
Но в 1986-м и вплоть до 1 ноября 1990 года совхоз «Громыки» боролся за урожай, пытаясь преодолеть «сложности» в условиях радиоактивного загрязнения.
— Леонид Михайлович, когда в Новых Громыках узнали о чернобыльской аварии и о том, что земли хозяйства тоже пострадали?
— Не сразу. В мае 1986-го, когда из 30-километровой зоны в Шубино привезли беременных женщин с детьми в санаторий, все поняли: случилось что- то серьёзное. Помню, как раз прошли дожди, цвели сосны. И у нас в совхозе словно впервые заметили жёлтую пыльцу на лужах. Посчитали, что это и есть радиация, «плавает» по поверхности воды… Сейчас, конечно, смешно вспомнить…
Потом нам поступило указание — отправить две машины в Брагинский район в зону отселения за скотом. Зоотехник ездил. Забрали, привезли к себе в хозяйство, пустили в стадо.
Через время, месяца через два, приехали учёные из какого-то российского научно-исследовательского радиологического института. Ездили по хозяйству, делали замеры уровня радиации. Ну и зашли ко мне: то ли командировки отметить, то ли карты посмотреть. И вот один из них говорит: мол, не надо огласки, но ещё в мае намерил на землях совхоза 15 миллирентген в час (примерно в 500– 1000 раз выше нормы. — Прим. И. Т.). В общем, стало понятно, что земля у нас теперь «грязная». Но совхоз продолжал работать.
— Люди начали уезжать?
— Нет, в 86-м году никто не уехал. А вот в 87-м отдельные начали трогаться. Наш парторг, например. Запомнилось хорошо. Он с двумя малыми детьми выехал в Россию. В Воронежскую область, кажется. На партийном собрании был поставлен вопрос о его исключении из партии. И в соседнем хозяйстве — колхозе «40 лет Октября», это в Закружье, председатель колхоза тоже уезжал. Его с милицией хотели задержать. К первому секретарю вызывали, но он не поехал. Исключили из партии, хотели возбудить дело, припомнив какие-то нарушения в хозяйстве. Даже было такое.
— Почему именно в Новых Громыках разводили овец?
— В советские времена нашему району доводился план по шерсти — 13 тонн надо было сдать. И для всех хозяйств это было головной болью, убыточным производством. Решили определить хозяйство, которое бы целиком закрывало районный план по шерсти. Почему выбрали Громыки? Ну там пески…
— Не высокобалльные земли, мягко говоря, да?
— Да, средний балл 19 вместе с сельхозугодьями. Балл пашни — 21. Вот и решили со всех соседних хозяйств, шести или семи, собрать всех овец в одно хозяйство. Специализация тогда была.
И Новые Громыки специализировались на овцеводстве. Три с половиной тысячи овец было в хозяйстве!
— Чебаны?
— Да, и чебаны, и отары — всё как положено. При этом овцеводство прибыли не приносило. Хозяйство считалось планово-убыточным. Ежегодно по 200 тысяч советских рублей убытков имело.
— Где обычно паслись овцы?
— Ну вот про землю… Сельхозугодья совхоза представляли собой где-то пески, где-то болото и торфяники. Мелиорированные земли имелись и в Громыках, и в Потёсах, и в Шейке. А у овец низкие места ведут к копытной гнили. И заболевания разные выскакивали, инфекции. В общем, овцеводство — это непросто. Паслись они в основном на пастбищах, и даже на пашню мы залазили: выделяли участки, сеяли траву. В 86-й год мы ещё постригли овец — всё нормально, шерсть сдали. А в 87-м году постригли, но сдать сразу не смогли.
У нас ведь стрижка — это как праздник, как уборочная кампания.
— Может, даже традиции успели создать?
— Нет, не успели. Но даже механизаторы, водители и строители шли к нам стригалями.
— А чем стригли?
— Электрическими машинками. И им подносчики помогали — относили-приносили овец. Даже с администрации снимали людей, с полеводства. Формировалась такая бригада. Стригалей было человек 15, и перед каждым стояла задача — постричь 250– 300 голов. Обычно укладывались в 15 дней. И одновременно мы делали квалификацию шерсти.
— И что пошло не так в 1987-м?
— Когда мы повезли эту шерсть сдавать на фабрику — а это Рогачёвский район, Журавичская фабрика первичной обработки, — у нас не приняли шерсть. Какая причина? Почему не принимают? Оказалось, она зашкаливала по уровню радиационного загрязнения.
— А в хозяйстве её не мыли перед сдачей?
— Нет, это ж именно на фабрике её мыли и обрабатывали — по технологии так.
Наши машины с шерстью простояли возле фабрики пару дней, пока мы с Гомелем утрясали вопрос. По итогу машины разгрузили, и совхозу заплатили потом.
— Ну а куда дальше делась эта шерсть?
— Не знаю. Наши шутили: наверное, в свинцовые ящики её загрузили, заварили и куда-то в могильнике положили. Говорят, эту шерсть даже не стали обрабатывать. Вот такие были радиационные накопления.
А мы же стригли этих овец, и все люди работали с этой шерстью.
С тех пор хозяйство работало ещё несколько лет — до конца 1990 года.
— Как после этого жил совхоз в условиях высокого уровня радиационного загрязнения?
— Мы продолжали строить жильё в Новых Громыках, развивали населённый пункт. В один постчернобыльский год 14 квартир сдали. Домики хозспособом возвели. Подходил черёд строительства банно-прачечного комбината. И в 88-м году даже начали его строить — вывели стены. Но на этом всё.
В тот же год, наконец, получили дозиметры С Р П , начали проверять уровни загрязнения скота, подготавливали его к сдаче. Если не проходил по норме, перевозили на откорм на «чистую ферму». Такая у нас была в Рудне Столбунской. Там старались давать максимально чистые корма. Кормили силосом из кукурузы или местной травой.
С 87-го года обрабатывали пашню двойными дозами фосфора, калия. Развернули известкование почвы.
Молоко тоже проверяли. Но молоко шло на переработку. Поэтому задержек не было.
— Когда стало понятно, что деревни хозяйства будут отселены?
— В конце 89-го года. Нам сказали, что всё… Деревня наша отселяется.
Сначала хотели всех вместе куда-то в одно место переселять. Строили для нас 50 домиков на берегу Днепра в деревне Александровка Речицкого района. Такая маленькая деревушка. Помню, мы туда заехали посмотреть. Показывают: вот здесь вам посёлок построят. Но не построили.
Потому что люди уже сами начали разъезжаться.
Знаю, что десять семей из Шейки забрали в хозяйство на Гродненщину. Там крепкое хозяйство. Им сразу дали жильё, технику.
Глыбовка и Рудня Столбунская при ликвидации хозяйства были переданы совхозу Столбунскому. А Шейка и Куты, эти деревни и земли, были переданы колхозу в Неглюбке.
Но больше всего наших разъехалось по Гомельской области, особенно в Гомельский район. Но и в Ветке всё же некоторые остались.
— Заезжаете ли по случаю в Новые Громыки?
— Лет 10 назад побывал, наверное, в последний раз — сопровождал по просьбе райисполкома иностранную делегацию. Там уже везде лес растёт. И на улицах, и на огородах. Где я жил — на дворе тоже растёт лес. И все строения разрушены или захоронены. А до этого посещения как-то тянуло туда. Но теперь всё — отрезало.
Подготовила Ирина ТАКОЕВА
Материал подготовлен на средства субсидии
Министерства информации Республики Беларусь
