Год рождения — 1941-й

Их не призывали в окопы и не награждали за взятие высот. Их оружием была память. Дети войны видят прошлое иначе: не картами генералов, а запахами, звуками и осколками быта, которых мы уже не застанем. Михаил Поенков родился 24 января 1941 года. Встреча с ним — как разговор с живым архивом эпохи.

 — Михаил Пантелеевич, где и в какой се­мье вы родились?

— Появился я на свет в деревне Беседь. Родители мои — крестьяне. Отец трудил­ся механизатором, возглавлял тракторную бригаду на машинно-тракторной станции. Мать заботилась о доме и детях. Нас рос­ло трое, и я — самый младший.

— Как ваша семья узнала о начале войны? Вам тогда было всего несколько меся­цев.

— Сам я тот день, конечно, в силу возрас­та не смог бы запомнить. Сестра Александра впоследствии рассказывала. Направилась она к нашим родственникам на соседнюю улицу. Вдруг видит — едут немцы на мотоци­клах. Она, говорит, сразу развернулась и со всех ног бросилась назад. Вот так мы и полу­чили весть о войне. А обитали мы тогда не в избе, а на огороде — в землянке. Это жильё я очень хорошо помню. Обстрелы вели со стороны Новосёлок либо Радуги. Самолёты взлетали из Радуги, перелетали дальше на восток. Запомнилось, как я выглядывал из своего укрытия и смотрел в небо. Мне тогда уже было примерно три года.

— Кто-то из родных уходил на фронт?

— Отец. Однако его, как бригадира трактористов, оставили по брони. Меха­низаторов тогда не призывали — держали для нужд тыла. Батюшка вспоминал: мы прятали молотилки, укрывали технику вет­вями и сеном, чтобы сверху не заметили. А если бы немцы прорвались сюда, прика­зано было бы всё поджечь, чтобы врагу не досталось ничего. Но на фронт провожала отца моя мама. До Клинцов — 120 киломе­тров. Женщины шли пешком, сопровождая мужей. И тут налёт. Самолёт спикировал и начал расстреливать колонну из пулемё­та. Люди заметались, попрятались в при­дорожные канавы. Та картина навсегда осталась в семейной памяти.

— Проходило ли ваше детство в услови­ях крайней нужды или голода?

— Голод нашей семьи почти не коснул­ся. Отец работал на машинно-тракторной станции, которая обслуживала колхозы. За свой труд они получали хоть какое-то зерно. Мы его размалывали — получалась мука, и мать пекла хлеб. Помню этот хлеб, выпекали его много. Мать напечёт, быва­ло, шесть буханок, а то и больше. Тут же приходили соседи, родственники, у кого не было ничего, и она всем раздавала. Води­лись у нас и зерно, и небольшие деньги. Так что особой нужды не помню. Но с со­седскими детьми, конечно, общался. Вот, после зимы мы собирали так называемые чуманы — картошку, что перезимовала в земле, оттаявшую и ставшую мягкой, сладковатой. Я её отдавал тем, кто жил беднее. Дружил тогда с Иваном Кирюшки­ным. В 1947-м мы вместе пошли в первый класс. У него семья была многодетная, жили они скудно. Я тайком от матери, ото всех взрослых совал ему сало и хлеб. А его отец в первые дни обороны Брестской крепости погиб, защищая Родину.

— Детей в те годы как-то обучали? Шко­лы ведь работали с перебоями.

— Учителя ходили по избам, занимались с нами в хибарках — тесных крестьянских домах. Я окончил семь классов. А потом, в пятьдесят пятом или пятьдесят шестом, меня определили в восьмой класс в Бар­толомеевку. В Ветку я добирался на вело­сипеде, даже в зимнюю стужу. Туда восемь километров — неблизкий путь, но мы не роптали. Позже закончил 10-й класс в ве­черней школе в Бартоломеевке.

— А как праздновали День Победы? Что сохранилось в душе от первых годовщин?

— О, это было торже­ство! С задором, с не­вероятным подъёмом. Представьте: выстраивались две школы, фабрика, все окрестные организации, сельскохозяйственная техника, химия, хле­бозавод — всего не перечислить. Люди шли колоннами. И главное, что чув­ствовалось тогда — глубокая вера в будущее. Она про­низывала всех, от мала до велика.

— Кем вы мечтали стать, когда подросли?

— Я всегда глядел на отца, на его ра­боту с техникой. Сам грезил тем же. 4 мая 1959 года поступил в областную ав­тошколу. Отец заплатил за обучение 825 рублей — сумму по тем временам очень серьёзную. Справился за три-четыре ме­сяца, получил права и устроился шофё­ром в колхоз «Борец» в Бартоломеевке. Мне выдали легковую машину — ГАЗ-69А. Даже госномер помню: семьдесят четыре — девяносто четыре — БФ. Номера тог­да делали жёлтыми. До сих пор вижу их перед собой.

— Тяжело приходилось? Как жил колхоз в ту пору?

— Трудились все, без выходных и скидок на усталость. Но платили не деньгами, а трудоднями. Наличности в колхозной кас­се чаще всего не водилось. Вот, скажем, женщины копали картошку. Так они тут же набирали клубней с собой, чтобы прокор­мить детей. Помню, когда я уже учился в школе, нас, учеников, отправляли на поля. А меня иногда оставляли закрывать «бух­ты» — заниматься учётом работы. Возвра­щался затемно, один по просёлку. Люди брали с собой в поле чугунки, разводили костёр и варили нехитрый обед. Бывало, председатель колхоза Иван Трофимович Минченко подъедет и скажет: «Ну-ка, пока­жи, что у тебя в чугунке». Проверял, чтобы лишнего не набирали.

— Всю трудовую жизнь вы провели за рулём?

— Да. В 1963-м начал работать в совхозе «Высокоборский». Затем, в 1973-м, пере­шёл в управление сельского хозяйства, где тоже был водителем. Возил председателей Ветковского райисполкома. А под конец перевёлся сторожем и вышел на пенсию.

— Но труд — это только половина жиз­ни. Вы женились, растили детей?

— Женился я на учительнице, тоже из Беседи. Ухаживал долго, терпеливо. У нас родилось двое детей: сын живёт в Ветке, дочь — в Минске.

— Чернобыльская авария. Что отложи­лось в памяти?

— Да, то утро я не забуду. Мы тогда ещё ничего не знали. Приходим на работу, а в гараже — железные ворота. Смотрим: чи­стые, как обычно. Начали открывать замок, и вдруг меня током ударило. Проскочила искра. Лишь позже я сообразил, что это было. А те, у кого в той стороне жили род­ственники или знакомые, уже ночью после взрыва примчались оттуда на легковых машинах. В Светиловичах стояла техника для дезактивации. Потом прилетел верто­лёт. Из него вышли партийные работники, занялись ликвидацией последствий. Нам же, простым шофёрам, никто ничего тол­ком не разъяснял. Работали как обычно, не подозревая о грозившей опасности.

Михаил Поенков не брал высот и не ко­мандовал ротами. Его долг — оставаться человеком, когда рушился мир вокруг. Вы­глядывать из землянки под свистом пуль. Делиться последним куском с сыном по­гибшего солдата. Вести машину по земле, о которой никто не говорил правду. Такие люди не пишут мемуаров. Они просто жи­вут — и тем самым сохраняют нас.

Текст и фото

Ксении НЕСТЕРОВИЧ