«Потому что я здесь живу»

Материал подготовлен на средства субсидии
Министерства информации Республики Беларусь

Накануне чернобыльской аварии Валентина Григорьевна Чваркова работала фельдшером в Ветковской ЦРБ. В составе групп медицинских работников участвовала в прививочных кампаниях на территории сельских Советов района. Хорошо ориентировалась в местности, знала расположение всех 36 ФАПов и 4 участковых больниц.

В 1986 году это сыграло определяющую роль в её назначении «проводником» для сопровождения научных и гуманитарных экспедиций по загрязнённым землям Ветковщины.

В рамках подготовки цикла видеофильмов к годовщине аварии на Чернобыльской АЭС мы записали интервью с Валентиной Чварковой по следам тех далёких событий.

 — Валентина Григорьевна, когда в Ветковский район начали приезжать группы учёных?

— После августа 1986 года. Это были и отечественные, и иностранные научно-ис­следовательские институты. Им ставилась задача за короткое время объехать все те деревни, которые сегодня в зоне отчужде­ния. Учёные брали на исследования пробы грунта. Требовали показать ФАП, сельский Совет, школу, детский сад. Для меня это было несложно — я хорошо знала распо­ложение деревень.

— Давайте вернёмся к тому момен­ту, когда вы узнали о том, что здесь что-то не так с уровнем радиации…

— С мая 1986 года у нас в Шубино, в профилактории, проживали эвакуирован­ные из 30-километровой зоны беременные женщины. В июле или августе к одной из них приехал муж-офицер. Он взял с собой военный прибор, измеряющий уровни ра­диации. И зафиксированные им показания в Шубино оказались настолько высоки, что тех женщин быстро вывезли из района.

Всё это было на наших глазах. И вот тогда-то мы все почувствовали страх и не­определённость. Наконец, пришло осозна­ние, что 132 километра по прямой от Чер­нобыля — это, на самом деле, недалеко.

— Какова была первая реакция лю­дей?

— Все стали осторожничать. Очень мно­гие — уезжать. В том числе наши доктора. Они быстро ушли в отпуск, и работать ста­ло не просто тяжелее — тяжело. Потому что из отпуска врачи зачастую не возвра­щались. Брали «за свой счёт». Началась паника. Администрация принялась грозить наказаниями.

А потом к нам приехали военные. Меня, в числе других медработников, обучили ра­ботать на каких-то аппаратах, с помощью которых мы определяли уровень накопле­ния радиации у людей. И очередь стояла возле нашей поликлиники немыслимая — и за пределами здания больницы, и в лесу. Ажиотаж среди населения был огромный.

— Все хотели измерить, какую дозу облучения получили?

— Да. Нас буквально не выпускали из кабинета. Заблокировали.

И настолько было не пробиться, что воду нам подавали через посетителей. Люди буквально допрашивали, кричали: «Скажите, какие дозы?!» Мы отвечали: «в пределах допустимого», «норма», «верх­няя граница».

И так — несколько дней. А потом резко последовал запрет на эти измерения.

— Вы помните, какие показания были?

— Нет, и помнить не могу. Мы ведь не знали нормы. Нам просто показали, как работать на аппаратах, и дали тетрадочки — записывать измерения. Превышающая доза или не превышающая — всё это обо­значили для нас очень приблизительно. Мол, до этих значений говорите «хорошо». Ну а свыше — «пейте больше воды», «не ешьте фрукты», «не ешьте овощи», «не пейте молоко», «нельзя щавель».

— А затем начали приезжать учёные группы?

— Да, приезжали по несколько чело­век. Удивлялись. Например, почему я так «раздета» — в разгар лета позволяю себе ходить в сарафане? Почему не применяю защитных средств?

Морально было очень тяжело. Потому что я видела, что эти женщины-учёные — ухоженные, интеллигентные, образован­ные. Но приезжают к нам в поношенных вещах на выброс. И после поездки дей­ствительно их выбрасывают. И они меня постоянно «допрашивали»: почему я с коротким рукавом? Почему без платка? Я им отвечала: «Потому что я здесь живу. Я надеюсь, что мы выживем, и всё будет хорошо». И, кстати, неизвестно, кто из нас кого стимулировал и кто кого успокаивал.

Мы объезжали все деревни — по не­сколько за день. Отправлялись в путь с утра и — до упора, насколько успевали. Брали пробы грунта, что-то измеряли.

Я всегда была как сопровождающая. Чтобы быстро и чётко определить марш­рут, в какие деревни заехать и успеть за день вернуться обратно. Очень много приезжало иностранцев. Из «экзотики» — корейцы.

— И что за история была связана с корейцами?

— Почему корейцев я хорошо запомни­ла — разрешение у них было какое-то… нестандартное. Не нашего райисполкома, а какой-то организации из области. И оно не вызывало у меня доверия. Поэтому я повезла их только в Барто­ломеевку, к трассе. Там они определили радиационный фон — на тот момент оказа­лось 180 микрорентген в час (а в Ветке было около 60). И когда корейцы немножко отошли от трассы, чуть ближе к Бартоломеевке, показатели начали расти. А в деревне у нас жила одна экзотическая женщина преклонного возрас­та — держала хозяйство. Они наведались к ней во двор и на огород. Как раз прошёл дождь. И измерили фон под водосто­ком крыши. Смотрят — а там тысяча шестьсот микрорентген в час. Я чуть вывела их оттуда — уходить не хотели.

— Было ли у вас взаимное непонима­ние с вашими «экскурсантами», как у «аборигена зоны отчуждения»?

— Помню, однажды Шерстин проезжали и остановились у колонки с водой. А там на главной улице растут груши, спелые пло­ды на земле лежат. Я отошла немножко в сторону. Набрала груш, подошла к колон­ке, помыла и стала есть грушу. У людей из сопровождаемой группы такие глаза были! Как они эти груши у меня из рук не вырва­ли — не знаю. И такое удивление — мол, как я могу?!

Я им ответила: «Да, я в курсе, что у нас радиация. Но мы здесь живём и никуда нам не деться: всё равно будем есть гру­ши, яблоки. Значит, мы должны учиться, как жить в этих условиях. Вы же видели, что я хорошо помыла груши?» И в завер­шение предложила им угоститься. Конеч­но, они отказались.

— Сколько делегаций в среднем за неделю приходилось принимать?

— Сейчас уже точно не скажу. Прак­тически через день приезжали в 1986-м, и потом в следующее лето. Я на работе практически не находилась.

Да и много позже приезжали иностран­ные группы исследователей. Даже относи­тельно недавно — например, когда случи­лась Фукусима, японская делегация к нам прибыла — изучала наш «полигон».

— Когда начались массовые отсе­ления и самостоятельные выезды людей на новые места жительства, какие мысли были у вас?

— Когда я шла с работы и видела эти машины, которые ехали гружёными мебе­лью, а у подъездов стояли вещи, ожидая погрузки, я давала себе слово, что с за­втрашнего дня начну заниматься своей семьёй и тоже уеду. Но утром начинались новые заботы и поручения, и становилось совсем не до того. Тогда я себя успокаивала: а кто оста­нется здесь, если не я? Кто-то же должен остаться.

В первое время после Чернобыля у нас была такая статистика по отделу кадров ЦРБ: за три года из нашей больницы уеха­ло 100 врачей. Подчеркну: не медработ­ников, а врачей. Это было допустимым: захотел любой медработник сегодня куда-нибудь переехать из Ветки — в 17 часов ему отдавали трудовую книжку.

Заведующие бросали свои отделения, все желающие оставляли рабочие места. Кто будет завтра лечить людей — никого это не интересовало.

Но всё же нашлись медработники, ко­торые посчитали необходимым остаться. Благодаря им, нашим ветковчанам, про­должавшим работать, благодаря поддерж­ке райисполкома мы выжили. И дождались старта государственных программ по под­держке чернобыльских регионов.

— Верили ли вы в то время, что Ветка сохранится как город?

— Мнений было очень много. Одни до­казывали, что нужно отселиться, другие — что нужно остаться. Не было однознач­ного мнения и в верхах. Наверное, если бы уехали руководители райисполкома, наш район покинуло бы гораздо больше людей.

Но, обратите внимание: люди, которые уехали в другие регионы, получили боль­шой стресс. Большинство не прижилось на новых местах. Так что решение правиль­ное, что Ветка осталась жить. Уверена, что далеко не все деревни, которые у нас от­селили, нужно было отселять.

Ирина ТАКОЕВА