Материал подготовлен
на средства субсидии
Министерства информации РБ
Вместе с Евгением Чеваньковым (бывшим председателем райисполкома и депутатом Верховного Совета БССР) мы вспоминаем события 40-летней давности: о том, как благополучный и курортный Ветковский район пережил первые дни и годы после аварии на ЧАЭС. Как «далёкое и чужое» событие резко вмешалось в судьбы и вдруг оказалось личным для каждой ветковской семьи.
— Итак, апрель 1986 года. Евгений Иванович, где вы были тогда и на какой должности?
— В то время я — заместитель председателя Ветковского райисполкома, начальник управления капитального строительства. Иными словами, на мне все хозяйственные вопросы района: стройки, благоустройство. И 26 апреля для всех нас — обычный день. Спокойный. Никаких вопросов, ничего особенного. Живём обычной жизнью.
— Кто был председателем райисполкома?
— Буквально накануне назначена Жулега Людмила Степановна. Она пришла из другого района и, как человеку новому, ей, естественно, многое здесь было незнакомым.
— А первый секретарь райкома партии?
— Голубовский Николай Иванович. Он хоть и не местный, но уже достаточно давно работал в районе.
— И первые новости когда поступают?
— 1 мая. Мы идём на демонстрацию. Погода тёплая, хорошая. Южный ветер — как раз от станции на нас. И слухи пошли: в Чернобыле — катастрофа, что-то случилось. В газетах же про это ничего нет. Зашли после демонстрации проверить по карте: где этот Чернобыль? Смотрим — а до него больше 100 километров. Ну, слава Богу! Нас это не касается.
— Насколько доверительно население относилось тогда к мирному атому и к атомным электростанциям в частности?
— Никакой опаски не было. В те времена люди могли жить рядом с АЭС и не задумываться о возможных угрозах. Вопросов не возникало.
— Доносились ли слухи, что началась эвакуация в 30-километровой зоне?
— Нет, ведь в первое же время там тоже ничего не происходило. А потом, через одну-две недели, помнится, я работал на районе, в Речковской зоне (окрестности отселённой деревни Речки. — Прим. И. Т.). К сельсовету подъехали, и секретарь выскакивает: срочно, говорит, вернитесь в райисполком! Вас ищут. Ну раз ищут — я в машину. Приезжаю в Ветку — стоит вереница грузовых машин. Может, двадцать, а может, и тридцать. Все наши, районные. Вижу, среди них — машина моего отца. Он водителем на грузовике работал в совхозе «Хальч». Сразу к его машине подхожу. Дверку открываю, а он сидит в зимней шапке, в фуфайке, в сапогах. Середина мая. Представляете? Тепло, жара. Я на него: пап, ты что? Что случилось? А он в ответ: ты знаешь, куда мы едем? Мы едем в Наровлю. Будем вывозить скот. Там же катастрофа, авария! Я быстро в райисполком. Тут уже собрался штаб. Совещание — кто поедет, кто возглавит, милицейская машина, скорая помощь, сопровождение. И первая колонна пошла на Наровлю. Возглавил колонну тогда Тетеря Владимир Васильевич, инспектор сельского хозяйства. Вывозили скот по хозяйствам. А потом, что особенно сильно запомнилось, стали срочно эвакуировать из Наровли детей и женщин. И от нас туда опять колонны поехали. Забирали — буквально хватали — всех, кто где был: из дома, прямо на улице. Идёт женщина с ребёнком — забираем. Она в крик: я не поеду! А ей сразу же: вашему ребёнку грозит опасность! Срочно в машину! Где-то силком, где-то уговорами — в автобусы, и сюда, в Шубино.
— Почему именно к нам в район?
— Потому что у нас в Шубино было три действующих санатория. Они были построены буквально накануне 1986 года, всего несколько лет проработали. Ветковский район в дочернобыльское время считался зоной отдыха для трудящихся города Гомеля. Всякое промышленное строительство было категорически запрещено. Только санатории, профилактории, дачные кооперативы. Я отводил земли под эти цели: в южной части района 45 дачных кооперативов, за Тарасовкой — 40 кооперативов, затем в Побужье — 20 кооперативов. Гомель нажимал — мол, желающих сильно много получить участки на Беседи — в Бартоломеевке и в Светиловичах. И я планировал вскоре отводить эти земли.
— А район Однополья, Шерстина?
— Нет, эти места под дачи не отводили. Во-первых, потому что те земли активно обрабатывались. Ну и, во-вторых, там специально оставляли зону для активного отдыха. Из Гомеля люди охотно ездили в те места на рыбалку и просто для отдыха на реке в экологически чистых местах. И поэтому к нам, как в «экологически чистое» место, повезли эвакуированных из чернобыльской зоны. Приехали несколько автобусов, людей расселили. Кто в чём был — и взрослых, и детей.
— А как их обеспечивали одеждой?
— Позвали представителя райпотребсоюза, и распорядились обеспечить эвакуированных всем необходимым. К выселенным немедленно были направлены специалисты, которые составили перечень, кому что необходимо: бельё, санитарные принадлежности, одежду, мыло. И бесплатно всем обеспечили.
— Это были вещи из магазинов?
— Да, из магазинов, со складов. Всё новое.
— И запасов района хватило?
— Да, и здесь на складах брали по перечню, и в Гомеле. Получилось быстро всех одеть.
И там ещё была такая история… Вот, говорят, мужчины не плачут. Но мне так запомнилось — я сам плакал. Прошло, наверное, недели полторы с тех пор, как прибыли эвакуированные женщины и дети. Их мужья, отцы остались там — работать в зоне. Аврал полный, не до отгулов, чтобы позволить семью навестить. И вот эти наровлянские мужики, человек пятнадцать, отправились в самоволку. Приехали в Шубино на самосвале.
Меня сразу направили к ним разбираться. Приезжаю и вижу: дети, жёны кричат, обнимаются с ними. Мужики спрашивают: куда ты деньги положила, документы, паспорт? Женщины объясняют, где и что спрятано. Друг другу поручают, что нужно сделать, какие вопросы решить.
Сколько это длилось? Может, час-два, а может, и дольше — сейчас я просто не вспомню. Мужикам уже нужно уезжать, а дети-жёны плачут навзрыд, не отпускают, требуют забрать домой! Им отказывают. И вот тогда я увидел, как плачут мужики. Они плакали по-настоящему, и это было страшно.
И ещё врезалось в память, как в тот год наш район отправлял детей на оздоровление. Повезли на автобусах в Гомель к поезду. Пора отправляться, а родители всё ещё в вагонах. Дети плачут: мама, папа, заберите. И полчаса, и час, и два поезд не можем отправить. А это ведь железная дорога! Все на ушах, начальство бегает: сделайте что-нибудь! И только через два часа смогли отправить поезд.
На следующий раз мы уже поступили по-другому. Попросили родителей попрощаться с детьми в Ветке. Родители согласились, а сами в Гомель на вокзал отправились на машинах, на автобусе. Приезжают — поезда нет. Дело в том, что мы предвосхитили ситуацию и загнали поезд в тупик, а затем к нему направили автобусы с детьми. По-другому невозможно было.
— Чем занимались эвакуированные в санаториях? Сходили с ума от бездействия?
— Ждали, когда будет принято решение о переселении. Месяц или два подождали, пока определялось, кто куда поедет жить. И началось отселение.
— И в наш район тоже?
— Да, было принято решение о строительстве в Ветковском районе 10 населённых пунктов для переселенцев. И мы начали строить в Бартоломеевке, Закружье, Речках.
— Прямое попадание…
— Да. В Речках построили и школу, и детский сад, они просуществовали только два года. В Закружье возвели новую школу. Тоже — два или три года, пока не отселили, там пожилось. Старые Громыки решили восстанавливать. Я настаивал на этом решении. Говорю, давайте-ка мы родину Андрея Андреевича Громыко Старые Громыки возродим за счёт союзных средств.
И строил эти объекты Гомель. У нас столько сил не было, чтобы такие посёлки сразу строить. Асфальт подвели. В общем, стройки развернулись исключительные по масштабности.
Сейчас я думаю: зачем мы там строили? Надо было вот тут, в городе строить. Ветка бы получила мощный импульс для развития. Ну а вообще мы действовали по спущенному свыше принципу: строить там, где у вас село нужно поднять. А где поднять? В Заречной зоне. Там у нас проблемы.
— Слабые хозяйства?
— Да, там же, конечно, сельское хозяйство было послабее. К тому же всё-таки далеко. И земли не пользовались таким спросом, как здесь — рядом с Гомелем. Попробуйте в Речки или Закружье куда-то проехать, в лес. И дороги нет. А тут, казалось, и дороги проложат, и водопроводы — будет шикарно.
— Как район узнал о том, что является пострадавшим от чернобыльской катастрофы?
— На тот момент прошло года два с аварии на ЧАЭС. У нас в районе активно велось строительство посёлков для переселенцев. Я, как начальник УКСа, ездил по объектам, контролировал. И тут мне поступает звонок из Старых Громык от председателя сельского Совета: «Евгений Иванович, строители снялись и уехали. Всё бросили».
Думаю, как это может быть? Там же техника, дома, фундаменты, стены. Приезжаю и вижу, что технику всё же забрали, а остальное действительно оставлено: цемент, кирпич, плитка, пиломатериал. И ни одного человека. Сторожа тоже нет. Набираю управляющего треста: «Что случилось?!» А он вдруг в ответ: «У вас не то, что строить нельзя. Вас самих всех выселять надо!»
А мы успели запустить в эксплуатацию коттеджи, школу и детский сад в Речках, коттеджи и школу в Закружье, и несколько хороших кирпичных домов в Бартоломеевке — в них люди уже жили. Там, где оказалось по 60–80 Кюри.
— Какие меры тогда приняло руководство?
— Поначалу было тихо, информацию не оглашали. Начали исследовать территорию. Летали вертолёты, брали пробы. И тогда стало ясно, что Ветка — один из наиболее пострадавших районов. Даже по сравнению с Брагином, где отселили около 40 населённых пунктов. У нас ведь — 59.
— Какой была реакция населения?
— Началась паника. Страшная паника. Многие сразу же начали разбегаться. Первыми побежали учителя и врачи — люди грамотные, которые знали, чем грозит радиация.
Я вспоминаю общее собрание жителей в Бартоломеевке. Меня готовы были побить. Ни Голубовский, первый секретарь райкома, ни другие партийцы, никто не ездил разговаривать с населением. Они все боялись встречаться.
Помню, на стадионе — приехал второй или третий секретарь обкома партии. Я забыл фамилию. Он и наши секретари райкома говорят мне: «Мы будем стоять в кустах и, если тебе нужна будет помощь, поможем». Но они даже не выходили! К людям вышел один я. А тут вся Ветка на стадионе. Крик, гам, шум. Паника. Я вышел к ним и говорю: «Ну вот я, стою перед вами. Не волнуйтесь. Всё будем делать, чтобы всех отселить».
Мне в ответ ехидно: «Да знаем мы вас, начальство! Сейчас сами все разбежитесь!»
А я отвечаю: «Извините, в чём вы меня можете упрекнуть? Я здесь родился, вырос. Я здесь живу. Мои дети живут здесь со мной. И родители тоже здесь. В зону постоянно езжу. Чем я отличаюсь от вас?» «Так и ты сбежишь!» — кто-то кричит. И я им клятвенно пообещал: «При всех вас даю слово, что я уеду последним — когда всех отселят».
Меня действительно многие знали лично.
И таким образом удалось успокоить людей. Слово своё я сдержал: и родители, и дети никуда не уехали.
Материал подготовлен
на средства субсидии
Министерства информации РБ
Подготовила Ирина ТАКОЕВА
